Ольга Старушко — Призраки…

Призраки

Симонов и Сельвинский стоят, обнявшись,
смотрят на снег и на танковую колею.
— Костя, скажите, кто это бьёт по нашим?
— Те, кого не добили, по нашим бьют.

Странная фотокамера у военкора,
вместо блокнота сжимает рука планшет.
— Мы в сорок третьем освободили город?
— Видите ли, Илья, выходит, что нет.

Ров Мариуполя с мирными — словно под Керчью.
И над Донбассом ночью светло как днём.
— Чем тут ответить, Илья, кроме строя речи?
— Огнём,  — повторяет Сельвинский. —
Только огнём.

Плюс и минус

Иверский монастырь.
Смятый прилётом крест.
Смерть после смерти: ты
умер, но не воскрес,
смертью смерть не поправ.
Но всё равно молю:
боже, прицел поправь,
только бы вновь не «плюс»,
только бы хоть на миг
слышать, лицом в траве,
«минус», когда гремит
редкий, скупой ответ.

Кто не из гиблых мест,
тот не поймёт, боюсь,
что попаданье здесь
обозначает «плюс».
В раненых городах
выживший понял сам:
правильнее, когда
бахают «минуса».

Если, перечеркнув
мир и покой, они
нам принесли войну,
«минус» бы слать по ним.

То автоматный треск
выдадут во хмелю:
ставят на жизнях крест
и помечают — «плюс»,
то БМП и дрон,
гаубица и танк.
Кто голосит: не тронь,
кто погибает, так
больше и не услыхав
«минус» хоть раз в ночи.
Смерть на миру лиха.
Снова во рту горчит
«нас убивают».
Семь
лет прилетают мины
«плюсом»,  а мы совсем
не отвечаем — «минус».

Дальше свой крест нести
разве достанет сил?
Что ж ты оставил нас?
Дай нам свести баланс.

Пробоины

Когда «Меркурий» выходил из боя
с османами, пробоину борта
один матрос решил закрыть собою
и, в корпус вмят бревном, остался там.

Последний штурм. Обстрел донельзя лютый.
Нахимов нам наказывал: стоять!
А что в столицах: всё балы-салюты?
Ну так судьба у каждого своя.

Мы отступаем сквозь огонь и воду:
бои да грозы — не до медных труб.
Ушли из Севастополя сегодня,
и чёрен дым над бухтой поутру.

Затоплен флот. Нет горше, братец, лиха.
Но тот герой и через годы спас:
он корпусом прославленного брига
понтонный мост удерживал для нас.

Вопросов тьма. Они как штык прямые:
доколе нам, за мужество и честь,
не знать ни званий, ни имён-фамилий,
которые у всех ошибок есть?

Гранита не достанет, чтобы высечь,
кто обречён был оставаться здесь
на смерть и плен — все восемьдесят тысяч
по берегам у мыса Херсонес.

И в девяносто первом нас не спросят.
Что мы, когда идёт ко дну страна?
И вновь на штурм подкатывает осень.
Но родина-то выстоять должна.

Её, как прежде, закрываем телом,
«Новороссийском», «Курском» и «Москвой».
И всё трубит в парадной форме белой
архангелов оркестр духовой.

Женские лики

I

За пеклом — ливни. На ноги бойцов
налипла грязь, пудовая, как гири,
и ноги будто налились свинцом.
Смерь обернулась к вырытой могиле,
и воздух над бульваром резал крик,
и множились проклятия и стоны.
Ещё ребёнок. Женщина. Старик.
И снова — воин. Мирные. Ребёнок.

И взятых жизней новая зола
осела меж обломков и осколков.
И был девятый день, как отошла
ко Господу воительница Ольга.

II

Есть в женщине степных донских краёв
простая и безудержная сила.
Тот, кто хотел искоренить её,
пусть сам найдёт в степи себе могилу.

Отец то возвращался на увал,
то уходил опять на боевые.
Сын возмужал. Отец всё воевал.
Летели письма изредка: живые!

Скажи: она такая не одна —
и будешь прав. Но знай, что в божьей руце
тот корень, до которого война,
как ни язвит, не сможет дотянуться.

За всех своих молясь, и этих двух,
когда терпеть и ждать невыносимо,
всё вынесет, поскольку с нею Дух,
неотделимый от Отца и Сына.

III

Нет лиц у боли, смерти и войны.
Их взоры — пламя. Голоса — разрывы.
А то, что рода женского они,
слова, так это вряд ли справедливо.

Лишь у надежды — женское лицо:
любовь и вера, мамины заветы.
И выше смерти над землёй отцов
лик Родины. И будущей Победы.

Пуанты

Чёрным летом — белый лебедь,
грязно-серый дым.
Чары смертные развеять
нет живой воды.
На бульваре аккуратном,
там, где всё стряслось,
пару ношенных пуантов
кто-то вбил на гвоздь.
Гран батман, мечты о сцене,
где он, твой балет?
Сердце в клочья. Совершенно
нечему болеть.
На стволе, под ветром жгучим
в память о беде
пара туфелек летучих
пляшет па-де-де,
от адажио до скерцо:
то затихнут вдруг,
то как вырванное сердце
снова — стук да стук.

Объятия

Сегодня меня схоронили
в Луганске, на Острой могиле.

Акации ангельской кущи
под солнцем всё слаще, всё гуще.
Обнимемся, родина, всласть.
Так днём долгожданного мая
любимых своих обнимают,
что катятся слёзы из глаз.

Запомни, чего мы хотели:
прогнать непроглядную темень,
любить — и остаться людьми.
Я землю сжимаю в объятьях,
ни пяди её не отдав им.
Попробуй теперь отними

Тёзки

Фотограф был почти уверен,
что снимок сделанный потерян,
и не записывал имён.
Но жив герой на ломкой, тонкой,
на старой чёрно-белой плёнке:
зовёт в атаку батальон.
Был — политрук. А стал комбатом.

Врага повергли в сорок пятом.
Кто мог бы знать, что снова фронт
по мирным, хлебородным нивам,
по рекам с вольным их разливом —
по тем же рубежам пройдёт?

На фото — «Призраков» бригада,
и тёзка с монументом рядом:
был — рядовой, потом — комбат.
Теперь навечно под Хорошим
два добровольца, два Алёши
стоят за Ворошиловград.

И ждут Ерёменко и Марков:
Артёмовск будет взят. И Харьков.
А смерти не было и нет.
И фронт отодвигают части,
и отвоёванное Счастье
над ними излучает свет.

Мытарства

Помню литые, долгие дни
дочкиных тех каникул.
Папа сказал: уж ты извини,
нынче я без клубники.

…В Харькове душно. Плацкарт, стомлён,
ждёт обирал. Таможню.
«Сумки видкрыйте!» И тычет он
в банку: «О це — не можно!»
Я же везу три литра всего,
думал, гостинец внучке,
что ещё крымского, своего?
Мытарь царапнул ручкой
строчку в блокноте. Замер вагон:
муху слыхать в полёте.
Я к нему как к человеку. А он:
«Швыдче! Або выходьте!»
И проводник, опустив глаза,
(сам — на базар черешню):
батя, мол, слушай, теперь нельзя…
«Сыдячи в Крыме — ешьте!»
Как сыпану на перрон: да на!
Хочешь — подымешь с полу.
Выронил банку в сердцах: со дна
аж отлетел осколок…

Грядки, покуда хватает сил.
Гордость сынов крестьянских.
Ни у кого ни о чём не просил
выросший под Бердянском,
ведавший голод, стрельбу-войну,
суржик и мову: мамо!
Только разбили его страну,
да на осколки прямо,
чтобы из Харькова танки шли
в край, где печёт подошвы
пласт опалённой степной земли,
где, отзываясь прошлым,
снова грохочет беда-война,
и паренёк загорелый
горстку клубники возьмёт со дна
банки под артобстрелом.
Грядки в пороховом дыму.
— Сколько, бабуль?
— Нисколько!
Внуку гостинец бы своему…
Сладкая.
Без осколков.

Матч

Играют немцы с киевским «Динамо».
А те, отбив от собственных ворот,
не сдавшись, снова лупят в сетку прямо,
как будто перед ними — вражий дзот.
Давай, хавбек, шустрей ногами двигай,
защитники, не прозевайте мяч!
Ваш Киев разгромила бундеслига,
чтоб отыграть товарищеский матч.

Финал известен: футболистов сразу
со стадиона — в лагерь и в расход.
А фильм об этом запретят к показу,
когда придёт четырнадцатый год,
когда в Донбасс, на лица маски сдвинув,
как в раздевалку к игрокам — эсэс,
футбольные фанаты Украины
пойдут громить. И «Град» падёт с небес.

Когда и мирный, и военнопленный
во рву — как будто снова Бабий Яр,
и весь Донбасс становится ареной,
а в секторах — прилёты и пожар,
когда его зелёные газоны
уже политы кровью в три ручья,
а линия разграниченья — зона,
где с боем вырывается ничья.

О мир, ты очумел на фоне спорта.
Отгородился баннером — и рад,
и вся игра идёт в одни ворота,
и убивают в дни олимпиад.
Пока нас развлекают мундиалем,
свистит снаряд вувузелом — не зря ж
фашисты, что когда-то проиграли,
на Украине празднуют реванш.

Музон фан-зон под пиво и сосиски…
Нам запрещает — здесь, в своей стране —
FIFA услышать голос вокалистки
с формулировкой: пела на войне,
где минами — по стадионам детским,
где смерть вопит из каждых новостей,
где отражал аэропорт Донецкий
атаки обезумевших гостей,
где, проклиная минское «динамо»,
расстрелянных хоронят пятый год.

На поле — бой. И вновь на нём упрямо
защитникам Чичерина поёт.

Ой, мама, родная…

Ой, мама, родная
дай войны холодной,
выйду на село
гляну, как услышу
три снаряда в крышу
рядышком легло.
Мама, да не плачу я,
что ж она горячая…

осенняя погода

Официальная страница в Яндекс Дзен Ольги Старушко: https://dzen.ru/olga_starushko_stihi

Стихи Ольги Старушко — Смертная колыбельная; Блиндаж; Две вершины; Через повешение; Пожар; Песиголовцы; Аллея городов – героев.

Ольга Старушко — Сосны; Иван; Накат; Море; Кругами; Липовый мед; Голос воды; Горячо; Восьмерка; Монета.

Ольга Старушко — Суворов; Корабельная сторона;  Корни; Дядя; Вы простите, что с личным я…;  Старика провожает экскурсовод…; Феолент; Заря; Песни о главном.

Ссылка на основную публикацию