Ольга Старушко — Сосны…

Сосны

Нас провожает звук бензопилы,
когда она визжит в руках рабочих.
И мёртвых сосен корни и стволы
уложены рядами вдоль обочин.

В аэропорт автобус, год назад:
орлы сидели на старинных милях,
алел ветвями персиковый сад,
тенями цапли сквозь туман бродили.

Но этот визг…
Назад, через плечо,
жалея сосны, я тянула шею.
Дороги — да, советские ещё,
не современны и не совершенны,
и тесные, и латанные, те,
что сквозь сады и что уходят в горы,
где пуговицами на животе
тугие купола обсерваторий —
без фонарей, лишь свет луны и звёзд,
и без разметки: свой?
По габаритам.

Могли ли мы мечтать, что встанет мост
и что к нему протянется “Таврида”?

Впрямую в Севастополь не зайдёт:
замкнётся у кольца на Балаклаву,
где сосны в полный рост за годом год
штурмуют склоны в месте вечной славы.

У нас и так-то с грунтом тяжело.
Война его дробила, зелень срезав
до самых скал.
Что тут взойти могло,
когда не почва, а одно железо?
Так много на один квадратный метр
легло его осколков. И поныне
находят не взорвавшуюся смерть:
полтонны, тонна в бомбе или мине.

Когда послевоенная весна
всё шелестела клином похоронок,
сюда в вагонах ехала страна —
землёй груженных доверху вагонах.

Со всех краёв — хоть ковш, хоть горсть земли
для Севастополя: держи, родимый.
И деревца сосновые взошли
шеренгами, как по линейке. И на
Мекензиевых, и на Дергачах
высаживали эту десантуру.
Сапун-горе на раненых плечах
смолой и хвоей залечили шкуру.

Молчали в карауле у знамён
с наградами и именами павших.
Горючими слезами напоён,
стихал и ветер возле братских кладбищ.

Но после — нёс, лелеял семена
из шишек, их крылатками играя.
И вдоль обочин поднялась сосна,
за ней ещё, ещё одна, другая,
ушедшие из строя в самовол.

А тут — “Таврида”.
Эта поросль в створе.
И под пилой дрожит от визга ствол,
и шишки под ногами хрустнут вскоре.

…Ложится лайнер курсом на восток.
Внизу земля, согретая любовью.
Звенит цикад высоковольтный ток
и Крымский мост приподнимает брови.
Лавандовых полей лиловый пар
и юных виноградников участки,
огни, огни, огни: так много фар
на новой трассе.
И такое счастье —
спешить к аэропорту и мосту,
везти на пляж девчонок и мальчишек.

А я надеюсь — вдруг да прорастут
те семена из уцелевших шишек?

Иван

Пока что гром отгрохотал,
и за ночь настоялся воздух,
и марево, и духота.
Иди гляди, пока не поздно —
цикорий голубых кровей
полез брататься с облепихой.
И земляники жар в траве.
А молния нет-нет да пыхнет,
и ветви липы, что молчат
до той поры, как ветер вдарит,
собой закроют иван-чай,
возросший средь иван-да-марьи.

Накат

Красным светило касается вод,
гасит уголья о зыбь.
Ветер с размаху по берегу бьёт
краем тугой бирюзы.
Где было стрельбище — ставят отель,
но не сдаётся маяк,
так и сигналит огнём в темноте.
Спит вдалеке аквапарк.
Скалы, согретые за день, молчат,
травы ржавеют в пыли.
дикая груша коснулась плеча,
ноздри щекочет полынь.
В ритме наката над степью плывёт
мерный камней перестук:
на тебе волю. Храни же её,
словно огонь на посту.

Море

Время желаний при абсолютном штиле
в августе, на медовом его закате.
Хочется, чтобы все обо мне забыли,
только бы с морем не разнимать объятий.
Кованной медью в нём солнечная дорога —
не горяча, и гладишь её ладонью.
В воду парную упасть и лежать в ней долго,
видеть мелькание рыб в глубине придонной.
Ветер почуять, почти недоступный слуху.
Так принимают безбрежную милость божью —
даже не шепчет, а просто погладит тебя за ухом,
напоминая, что всё преходяще и всё ничтожно
перед дыханием вечности в свете закатном, кроме
чувства родства по душе и составу крови.
Дай раствориться в тебе, напитаться силой.
Пусть это будет всё, о чём я просила.

Кругами

Между югом и севером
выбирать не пришлось.
Сколько дней ни отмерено,
всё пронзает насквозь:

от лаванды до вереска,
от кукушки до чаек —
круг за кругом, и верится
в то, что путь нескончаем.

Дым зелёный берёзовый,
буйных маков пожар —
под июньскими грозами
обмираешь, дрожа.

На черешне два голубя.
На торфяниках — ворон.
И кружит тебе голову
бесконечность простора.

И нечаянно вспомнится
даже то, что забыл,
и останется в воздухе
трепетание крыл.

Липовый мёд

Хоть режь его, хоть ешь его ломтями —
густейший зной стоит и росы тянет
из почвы.
И почти кипит июль.

Подпёрли липы небеса, белея
вдоль старой позаброшенной аллеи
и от жары сомлели во хмелю,
и липнет к пальцам цвет — воздушный, сладкий.

Оставь меж листьев жёсткие крылатки,
а венчики, их с пчёлами деля,
срывай, шальным не оставляя грозам.

Смешаешь с лепестками дикой розы
и настоишь на мятных фитилях
ратафию.
Иванов день всё ближе.
Не взят никем, в траве расплылся жижей,
заплесневел по шляпку белый гриб.

Отнимет спирт у розы, липы, мяты
их сок, и цвет, и мёд.
И в день девятый
глотни его, почуяв жар внутри.
И нипочём теперь любое лихо.

Иди: не клят, не мят и шит не лыком,
бери что можешь.
Отдавай что зря.
Есть две недели для цветенья липы.

Ты только их и помни, поелику
всё явственней дыханье ноября,
когда старик свезёт на тачке ульи
в гараж — а пчёлы грезят об июле —
зима ему оскалилась в лицо.
И волосы её полощет в небе
и обирает липы ветер, гневен,
и им орёт на сотни голосов.

Но я тяну одну и ту же ноту:
вернётся день, где полны мёдом соты,
и ты пчеле лепечешь: не ужаль,
чтоб ангельских цветов, крылатых, белых
душа, коснувшись, пела и горела —
хоть режь меня, хоть ешь меня с ножа.

Голос воды

Там, на Ай-Петри — снег,
не водопады — льды.
Русла иссохших рек
жаждут живой воды.

Солнечных триста дней
в среднем здесь каждый год.

В реках воды — на дне.
Зной запекает рот,
сохнет трава в труху —
хрусткая степь звенит.
Видишь, как наверху
солнце ползёт в зенит?

Облако проплывёт,
словно медуза. Пар
щупальцами её
выпал, да не попал —
высох, к земле летя,
дымкой на миг повис.
Как заждалась дождя
древняя сеть кяриз!

Карстовый лабиринт
каменных горных сот
слушает — не звенит
ли дождь во сто голосов?
Сухо до ноября.
Но на вершинах гор,
снег, белизной горя
как головной убор,
лёг — и остался там.
Стал Демерджи седым.
Снег по зиме — к дождям
в пору большой воды.

Пей, полуостров, пей,
пой водопадом, пой.
Зелень долин, степей
да не иссушит зной.
Выкрикнут журавли,
видя бурленье вод:
рокот из-под земли —
вот она, вот, идёт!
Из берегов — Бельбек,
пенится Узунджа.
Русла подземных рек
полнятся. И дрожа,
заговорит земля,
где из-под самых ног
бьют родники полян.
Соединясь в поток,
грозно ревёт, рыча
голосом горных рек:
жаждал — так получай
досыта, человек.

Горячо

Побелкой и эмульсионкой
пропах подъезд.
А птицы распевают зонги,
и близкий лес
уже зовёт по землянику
и по иргу.
Хозяева на пса прикрикнут:
кончай игру,
а он вспугнул большую птицу,
чуть не за хвост
её зубами ухватился,
но не срослось,
он по тропе трусит покорно
на поводке,
опущенная низко морда
в пыли, в песке.
А ноздри ловят всякий запах:
кротов и пчёл,
малины, муравьёв — и лапам
так горячо
на колкой и смолистой хвое
среди корней.
И что-то крупнолистовое —
иди ко мне —
да это папоротник манит,
и тень свежа.
Он на прогулке утром ранним
нашёл ежа,
но снова поиграть не дали,
кричали «плюнь!».
И пёс осознаёт едва ли:
прошёл июнь.
Июль. И отцветают липа
и иван-чай.
И лето до краёв налито,
и горяча
любая ягода на ощупь,
сладка на вкус.
А если дождик заполощет,
тогда, боюсь,
смородина или крыжовник
напьются вдрызг
и лопнут, перезрев. Ужом — нет,
ужа б загрыз
пёс — значит, ящеркою юркой
день проскользнул.
И небо поменяет шкурку,
зажжёт луну,
и впереди ещё две трети
горячих дней.
Ты, утонувший в этом лете,
лежи на дне.
Ты, упивающийся светом,
проси: ещё! —
так сладостно на свете этом,
так горячо.

Восьмёрка

Я в плеске крыльев слышу свист:
одна из серых голубиц
на виноград слетает вдруг.

Её полёт рождает звук,
в отличие от многих птиц.

Её крыло за каждый взмах
по воздуху рисует знак —
восьмёрка лёжа на боку.
Конечно, знак.
Пусть будет так.

Томится виноград в соку,
набравший сладость к октябрю,
и тени от него легли.

Тепло исходит от земли.
А я молчу. И я смотрю:
две перекрещенных петли,
а в точке между них покой.

Я повторяю этот знак,
водя по воздуху рукой.
Замах крыла, ещё замах…

И в свисте слышится укор:
зачем, зачем решила я
покинуть в юности края,
где горлицы, и дом, и сад?

Петля вперёд. Петля назад.
Пора, пора под виноград,
горящий светом на лозе.

Пора вернуться.
Насовсем.

Монета

На гладь морскую опершись лучами,
плавильня разлила широкий блик.
Из дымных облаков лучи торчали,
рисуя кроны, кровли, корабли.
В разрывы туч и выскользнуло солнце,
на миг поверх морской воды легло
калёным, отчеканенным червонцем
с оттиснутым на реверсе орлом
с верхушки одного из обелисков.
Как много полновесных, золотых
минувших дней здесь тонет.
Низко-низко
над горизонтом солнце —
у черты,
где спит на дне гора моих сокровищ —
монета, не нырнувшая ещё.
Медведица, скажи, её ты ловишь,
над бухтой занося большой сачок?
Но берегись: под пеленой тумана
выходит ночь, завзятое ворьё,
выпрастывая ножик из кармана
с холодным серповидным остриём.

сосна
Официальная страница в Яндекс Дзен Ольги Старушко: https://dzen.ru/olga_starushko_stihi

Стихи Ольги Старушко — Смертная колыбельная; Блиндаж; Две вершины; Через повешение; Пожар; Песиголовцы; Аллея городов – героев.

Ольга Старушко — Суворов; Корабельная сторона;  Корни; Дядя; Вы простите, что с личным я…;  Старика провожает экскурсовод…; Феолент; Заря; Песни о главном.

Ольга Старушко — Бездна; Прошу;  Чей воздух ласточки кроят;  Когда он настанет, последний из дней; Глина; Кто еще; Дорога; Икона; Инжир; Ирисы; Сапожки; Против шерсти.

Ссылка на основную публикацию