Ольга Старушко — Суворов…

Суворов

Не гнулся, словно был из камня высечен.
Резонов к отступлению найти
поныне не смогу не то что тысячу —
по пальцам не сочту и до пяти.

Когда б не сила русского оружия,
кто дал бы вам от басурман вздохнуть?
Не гетман, не предатели-хорунжие,
тем более не ляхи и не жмудь.

Вас турки продавали б полонёнными
и по сей час, когда бы не Москва.
Кто скачет с жёлто-синими знамёнами,
неужли швед? Я и его бивал!

Беспамятен народ, земля которого
добыта мной. Но совесть не в чести.
Вам впору бы молиться на Суворова.
Что памятник? Позора — не снести!

Покинув Киев, постою в Швейцарии
седым напоминаньем о войне,
когда мы с Альп лавиной, а не армией,
свалились им как на голову снег.

Нет, монумент убрать — не главный стыд ещё.
Печальней, что из киевских мужчин,
воспитанных в суворовском училище,
на помощь мне не вышел ни один.

У тех, кто выкорчевывал историю,
нет никакого права, хоть убей,
на мой редут в Крыму под Евпаторией,
Очаков, Ахтиар и Хаджибей.

Без нас из вас уже однажды выросла
дивизия СС «Галичина».
Пусть там, где нерусь погоняет вырусью,
бесславье и позор не имут дна.

Корабельная сторона

Курган, войною дважды перепаханный,
слободка Корабельная. Сюда
к простому такелажнику Малахову
шли флотские, случись у них беда.

Да, Севастополь славен адмиралами.
Но в час, когда на дно ложился флот,
матрос и корабел оборонял его,
врастая в склон малаховских высот –
знакомый с детства. Бастион, с которого
цеха адмиралтейские видны.

Мне в жизни было просто выбрать сторону:
я с этой, Корабельной стороны.
Она и есть характер севастопольский,
она во многом – этот город сам,
седой старик, что встретил Паустовского,
стальной иглой латая паруса.

Овеянному огненными бурями,
причастному к созданию легенд –
«Потёмкина», «Очакова», «Меркурия» –
адмиралтейству двести с лишним лет.

Сухие доки, краны, пирсы, стапели,
контрфорсы Лазаревской вековой стены:
ты для меня была работой папиной,
и мне другой не надо стороны.

В руины города, до основанья стёртого
и взятого немыслимой ценой,
победный май весной сорок четвёртого
входил вот этой самой стороной.

Всем сердцем – здесь. И нити не оборваны.
И наши корни переплетены.
Я знаю точно, чью мне выбрать сторону.
Я с этой, Корабельной стороны.

2015

Вы простите, что с личным я…

–…Вы простите, что с личным я:
в списках здесь
тридцать тысяч – без отчества.
Вероятно,здесь его фамилия.
Имя есть.
Я отца своего тут искал.
Лопатина.
Если можно,
я вот что у вас хотел уточнить:
способен ли кто в архивах
между сотен фамилий
на букву «Л»
обнаружить,
пока мы помним и живы,
пусть не отчество – адрес,
откуда был
призван он.
И сразу станет понятнее:
там в деревне у нас из любой избы
ты кого ни возьми – это мы, Лопатины…

Старика провожает экскурсовод…

Старика провожает экскурсовод.
Солнце в мае слепит глаза, но не греет.
Двадцатиметровый бетонный свод.
Тридцать пятая батарея.

Этот батюшка,
в чёрном, седой, худой,
слушал молча,
лишь горбил сильнее плечи.

И спросил ещё:
правда, что под водой
здесь стояли погибших тела,
как свечи – вертикально –
что не было места вдоль
берегов, чтоб не в море,
а в землю лечь им?

– Я о них и у старца просил молитв:
за отцов,
за бесчисленные утраты
пусть Россию когда-нибудь
Бог простит…
Он ответил:
— Уже простил.
В сорок пятом.

2014

Корни

Нет, неправда, что эти стволы не имеют корней.
Как бы их ни косили морские сраженья и войны,
в Севастополе на Корабельной моей стороне
спят поныне луганские пушки системы Гаскойна.

Сколько ядер отлито для флота, для русской земли,
сколько залпов победных давали в боях каронады…
С моряками орудия эти на берег сошли
и держали Малахов курган до последних отрядов.

Их отсюда тащили враги после Крымской войны
как трофей: до колоний, до самых канад и австралий.
И спасая, тогда корабелы родной стороны
вместо кнехтов стволы у разбитых причалов вкопали.

А потом на вершину обратно внесли на руках,
чтобы дети гордиться могли, чтобы были достойны
не медалей, не званий — стволов о двуглавых орлах
и корней Новороссии: пушек системы Гаскойна.

Дядя

Скажи-ка, дядя самых честных правил —
ты за моей спиной стоял вторым
и, шаря в кошельке, вопрос поставил:
не дорого ли, мол, мы взяли Крым?
«Не по зубам клубника и черешня.
Смотреть Бахчисарай-сарай-фонтан?
Ну съездить отдохнуть — оно, конечно,
но так себе. Куда ему до Канн…»

Нет, я вчера себя вела не грубо
и ни за что сегодня не виню.
Не оставлять же за спиною трупы,
пускай и пересчитывают зубы
крымчанам, как дарёному коню?
Чтоб избежать желудочных вопросов,
мы, так сказать, уроки повторим.
Поведай дяде, Константин Философ,
как в Сирию ходил ты через Крым.

Азы забылись? Не молчи, Владимир,
уже не до молчанья, вот те крест:
напомни-ка наследникам, во имя
чего ты брал за Анну Херсонес?
Туманный колокол, промолви слово
как отголосок замысла Петрова:
зачем из пушек взятого Азова
тебя отлили, чтоб поставить здесь?

Суворову, Потёмкину, Мекензи,
что основали город мой и флот,
была бы непонятна суть претензий
того, кто так вопросы задаёт.
Прости, Казарский, их, прости, «Меркурий»,
потомков, отрицающих родство,
слепых и ненасытных голотурий,
урчащее утробой меньшинство.

Не слушай, Пирогов или Тотлебен:
у вас бомбят, опять идут на штурм,
а в нашем веке подымают шум,
что держатся лишь на воде и хлебе.
Ахматова, скажи, ответь, Папанин,
родные ваши в Крымскую войну
дрались за деньги или за страну?
За то, чтоб Крым и впредь остался с нами?

Мне у родных и спрашивать неловко,
но если уж начистоту и в лоб:
скажи, мой дед Иван из Григоровки,
зачем в двадцатом брал ты Перекоп?
Здесь на Сапун-горе у обелиска
не вздумайте у Вечного огня
считать потери: не они — и близко
сегодня в мире не было б меня.

За всех бойцов, за партизан, десанты,
что в ледяной воде на гибель шли,
ответь-ка, дядя с кошельком — а сам ты
что смог отдать бы для своей земли?
За возвращенье к прежней общей жизни,
за кровь, что в нас, пульсируя, течёт,
за честь, за верность, за любовь к отчизне,
за «Кузнецова» и за Апакидзе —
да как вы смели предъявлять нам счёт?

В ответе не за страх, а лишь за совесть
не взяли, нет — мы возвратили Крым.
Он вам не по зубам. Но вы готовьтесь:
мы в зубы за подобные вопросы
дадим — и если надо, повторим.

Феолент

Девочка в платье-матроске читает Пушкина.
Не наизусть — на ощупь. За слогом слог.
Великолепие водное и воздушное
служит ей фоном: закат, но ещё светло.

Белой ротонды подкова, паря над скалами,
держит в объятиях тёмный гранитный знак.
Водит ребенок пальцем вдоль строк, лаская их.
Сквозь балюстраду хлещет голубизна.

Как передать, чтобы вы это тоже видели?
Ожил случайный снимок, заговорил:
лестница мимо Георгиевской обители,
блик по металлу хромированных перил.

Словно вне времени платье-матроска детское,
даль неоглядна, выгнут небесный свод.
…И на уступе Пушкин стоит с Раевскими —
ровно за два столетия до того.

Вечность густая настолько, что можно пить её.
Чайки мелькают, и ветер несёт их стон.
Конь от обрыва попятился, бьёт копытами,
ржёт и храпит. Приседает, крутя хвостом.

Юн и порывист, ещё не записан в гении,
Пушкин от груды камней не отводит взгляд,
слыша рассказ: Артемида и Ифигения,
тавры и смерть чужеземцев, Орест, Пилад.

Позже возьмётся перечитать Овидия
и с Муравьёвым-Апостолом вступит в спор…
Камни стены монастырской, плющом увитые,
дымкой укрытая линия дальних гор.

Точка на карте, в которой сошлось столь многое:
греческий парус и тысячелетний крест,
флаг на корме — Андрея или Георгия,
флотских архангелов — символы этих мест.

Всё, что ниспослано нам и сполна отпущено,
ждёт лишь касания. Вот же они, азы:
пальцем водить по граниту, читая Пушкина
и от усердия высунув
русский
родной
язык.

Заря

За Доном и Непрядвой
над мороком неправды
с востока занимается заря.
Батыи и мамаи
ломили — не сломали.
Мы встали. Не замайте нас зазря.
Путивль и Чернигов
ещё под новым игом,
ещё ярится ворог во хмелю.
От Новгорода, Пскова,
от озера Чудского
до поля Куликова ветер лют.

Грядет иное время.
И ратник в новом шлеме
да стремя поменяли на броню.
Нам снова через пламя
нести с восхода знамя,
косить дурное семя на корню
за тех, кто в сорок третьем
вот так же на рассвете
поднял над этой степью красный флаг.
За прерванное детство.
За  молодогвардейцев
замученных. За Лидию Литвяк.

За веру и за совесть,
за летопись и повесть,
в которых нам не сватают войну,
за Сумы и за Харьков,
за всех, кто кровью харкал
годами в мариупольском плену,
за старых и за малых,
за гибель под завалом,
за сотни раз израненный Донбасс,
за всех, кто был поруган,
подымутся хоругви
зари с востока. Братие, за нас.

Песни о главном

Что ж ты, ворон, вьёшься над фронтиром,
и запев опять похож на стон?
Не найти в сегодняшних квартирах
во всю стену карт одной шестой
и тем паче атласа империй,
где и финн, и русский, и казах.
У империи щипали перья,
а потом — что можно и нельзя.

Было всё: и стройки, и остроги.
Выли волком: ляг да помирай
на войне, когда у нас Волги
полыхал один передний край.
Много лет спустя по мирной жизни
прокатился вдруг императив:
за бока кусали и отгрызли,
сколько каждый хапнул унести
на парады суверенитетов.
Не осталось ни тебе, ни мне
всех краёв, добытых прапрадеда-
ми — до самых дальних еб*ней.

Знают зубры Беловежской Пущи,
кто бумаги крысил под сукно,
кто стал кушать более и лучше,
кто давно уже в краю ином
и кому приказ смотреть на запад,
а кому — в другую сторону,
чтоб оставить нам по карте лапоть —
только ноги впору протянуть —
чтоб с овчинку показалось небо.
Нам желают страстно, всей душой
смерти (разумеется, мгновенной)
и беды (*****ц какой большой).

На развалинах эсесесера
неудобно нынче говорить
про погромы и резню в Бендерах,
поминать Баку и Сумгаит,
бередить затянутые раны.
И для всех мы ходим во врагах:
слишком севера у нас бескрайни,
слишком неприступны берега.

П****. Улыбаемся и машем.
А в небратьях злобы до краёв:
вот бы ваше, Раша, сделать нашим.
Вот и налетает вороньё,
всё тесней сдвигаются кордоны,
всё скрипят извилины в мозгу:
дай одним — от Сяна и до Дона,
а другим — сибирскую тайгу.

А скажи-ка, дядя, ведь недаром
кто в Москве на митингах орал,
едет раскачать протест в Хабаровск,
а потом, глядишь, и на Урал?
Лёжа в люльке, мы не выбираем
мать с отцом, родную землю, речь.
Ну а после — чья-то хата с краю,
а кому-то общее беречь:
не за власть, за герб и даже знамя,
не за то, чтоб жили как в раю…

Широка страна ещё. Но знаю,
что стоять придётся на краю.

крымский пейзаж

Официальная страница в Яндекс Дзен Ольги Старушко: https://dzen.ru/olga_starushko_stihi

Ольга Старушко — Бездна; Прошу;  Чей воздух ласточки кроят;  Когда он настанет, последний из дней; Глина; Кто еще; Дорога; Икона; Инжир; Ирисы; Сапожки; Против шерсти.

Ольга Старушко — стихи: Мне хорошо; Крупа; Не бойся; Страх; Сама;  Как безнадёжно, как страшно она умирала…

Ольга Старушко — Призраки; Плюс и минус; Пробоины; Женские лики; Пуанты; Объятия; Тёзки; Мытарства; Матч; Ой, мама, родная.

Ссылка на основную публикацию